?

Log in

No account? Create an account

March 17th, 2009

Это мой первый опыт создания ЖЖ. Я создаю его для вполне определённой цели - чтобы разместить недавно законченную статью о проблеме авторства песни "Священная война". Пока буду разбираться с тем, как её разместить, заодно поучусь работать с ЖЖ.

Виктор Турецкий

 

Об авторстве песни «Священная война»

По официальной версии, текст песни «Священная война» был написан поэтом-песенником Василием Лебедевым-Кумачом в ночь с 22 на 23 июня 1941 года. С недавнего времени (с начала 90-х) по средствам массовой информации гуляет другая версия, выдвинутая журналистом Андреем Мальгиным. По его мнению, «Священную войну» написал в 1916 году учитель рыбинской гимназии Александр Боде. Естественно, в те годы о фашистах ещё никто не подозревал, равно как и о Советском Союзе, поэтому нынешние строчки «с фашистской силой тёмною», «гнилой фашистской нечисти» и «за наш Союз большой» у Боде имели иной вид. Мальгин сообщает, что Боде в конце 30-х, незадолго до своей смерти, послал песню Лебедеву-Кумачу, а тот, когда в июне 1941 года возникла потребность в патриотическом тексте, воспользовался этими стихами, выдав их за свои.

С тех пор как Мальгин объявил о своих разысканиях, у него появились как сторонники, так и противники. Среди первых можно назвать внештатного корреспондента «Независимой газеты» Владимира Шевченко, музыковеда Евгения Левашева, А. Азаренкова, Семёна Бадаша из Германии, литературоведа и поэта Андрея Чернова; среди вторых – культуролога и историка Вадима Кожинова, исследователя Юрия Бирюкова, журналиста Сергея Макина, Наума Шафера, Алексея Баринова, петербургского литературоведа Леонида Дубшана. Общий ход дискуссии вкратце изложен в «живом журнале» некоего москвича, скрывшегося под псевдонимом Sarmata (после статьи даны ссылки на все интернет-источники).

В 1999 году Мещанский районный суд города Москвы признал сведения, изложенные в статье Шевченко, «не соответствующими действительности и порочащими честь, достоинство, деловую репутацию автора песни Священная война В. И. Лебедева-Кумача». Но, по моему мнению, вопрос авторства так и остался нерешённым, и я взялся за эту статью, надеясь, что она в какой-то степени поможет прояснить дело.

Данная статья – не научный труд, не аналитическая работа и ни в коем случае не экспертиза, она представляет собой только ряд наблюдений и рассуждений, которые я попытался систематизировать.

Я не вижу смысла скрывать своего вполне определённого мнения по поводу авторства песни – я убеждён, что она вышла из-под пера Лебедева-Кумача. Поэтому, если что-то свидетельствовало в пользу советского поэта-песенника, я не упускал случая об этом заявить. Но я старался, чтобы моё убеждение (которое, к слову, не являлось априорным, а основывалось на первоначально подмеченных мною фактах) не превратилось в предвзятость, мешающую оценкам с позиций здравого смысла, заставляющую подтасовывать факты и допускать натяжки в выводах. Если бы я, паче чаяния, убедился в своей изначальной неправоте, то написал бы об этом, хотя статья, конечно, вышла бы другой.

Ещё оговорюсь, что я не ставил, да и не мог ставить своей целью УТВЕРДИТЬ авторство Кумача. Доказывать, что «Священную войну» написал Лебедев-Кумач (равно как и опровергать) для меня затруднительно. Решающим доказательством той или иной точки зрения было бы предоставление аутентичной рукописи – черновика, писанного рукой Боде или Кумача. Как утверждают сторонники Мальгина, черновик Боде похищен и судьба его неизвестна. Юрий Бирюков делал анализ черновика Лебедева-Кумача, но в моём распоряжении этого документа, естественно, нет, и его факсимильного изображения я нигде не находил. Таким образом, я лишён возможности удостовериться собственными глазами, кто из оппонентов говорит неправду.

По тем же причинам я не могу делать какие-либо выводы, основываясь на письмах семьи Боде и на подшивках старых газет (в частности, рыбинских). Мне также неизвестны и недоступны другие поэтические произведения рыбинского учителя, если не считать текста, фигурирующего в статье Шевченко, – там указано авторство Боде, но не указан источник публикации. Сообщается только, что Шевченко «собрал по крупицам недостающие факты из жизни Боде».

Но если нет способов подтвердить или опровергнуть авторство одного из «претендентов», то можно как минимум оценить, какова вероятность создания песни в 1916 году и создания в 1941-м. Сразу хочу сузить область поиска: из-за отсутствия доступа ко всему творческому наследию Боде остаётся только одна реально достижимая цель – рассмотреть, мог или не мог Лебедев-Кумач написать в 1941 году «Священную войну». Материалом анализа должен служить текст самой песни и другие поэтические тексты Кумача, написанные до 1938 года. Этот материал легко найти в Интернете.

1938 год я выбрал для «чистоты эксперимента». Надо сказать, что авторы не сходятся в том, когда Боде отправил Кумачу песню. В ЖЖ Мальгина указан 1939 год;  Азаренков сообщает о конце 1937-го, а Шевченко конкретизирует – декабрь 1937-го; Чернов говорит о 1938-м. Итак, самая ранняя дата – декабрь 37-го; после этого, если принять, что история с плагиатом – не выдумка, текст Боде мог в какой-то мере влиять на дальнейшее кумачёвское творчество. Стало быть, безбоязненно можно рассматривать песни и стихи Кумача до 1936 года включительно. По зрелом размышлении я всё же счёл целесообразным не отвергать и тексты 1937 года. В самом деле – маловероятно, чтобы ВСЁ, написанное Кумачом в 37-м, появилось исключительно под занавес, в декабре, после получения письма Боде. Но примерами 37-го года я старался не злоупотреблять.

При написании статьи я пользовался такими источниками, которые легко найти в Интернете. Их список – в конце статьи.

Я профан в музыке, поэтому не касаюсь ни музыкальной стороны произведения, ни творчества композитора Александрова в целом. Принцип анализа – работа с текстами и только с ними.

Эта статья задумана довольно давно. Поводом к написанию послужила так называемая «научная экспертиза» песни, проделанная Левашевым. Беру эти слова в кавычки, поскольку считаю, что к работе Левашева, грешащей тенденциозностью и поверхностностью текстового анализа, такое словосочетание неприменимо.

Статья писалась долго. За это время ряд авторов высказался по данному вопросу, причём многие их тезисы совпали с тем, о чём собирался говорить я сам (например, о перекличке «Священной войны» с кантатой «Вставайте, люди русские»). Поэтому такие тезисы я излагаю максимально сжато и с указанием моих предшественников.

Я ставил перед собой задачу, подобную той, которую сформулировал Левашев в начале своей статьи. Он пообещал читателю «анализ типичных стилевых признаков песенного наследия В. И. Лебедева-Кумача в их сравнении с поэтическим стилем песни Священная война». Но я категорически не согласен с тем, каким образом Левашев решает эту задачу. Его метод состоит в следующем: он просматривает предшествующее творчество Кумача, выделяет типичные признаки (при этом путая пятистопный хорей с четырёхстопным), затем не находит таких же признаков в «Священной войне» – и делает вывод: «там всё другое», стало быть – Кумач этого не писал. К тому, насколько «там всё другое», я ещё вернусь, а пока замечу, что такой метод по своей сути порочен, ибо так можно «доказать» много чего интересного. Например, объявить плагиатом французские стихи Пушкина. Как же! Пушкин ведь русский поэт и писал по-русски, а во французских стихах – всё другое, ни одного русского слова! (Утрирую, конечно, но суть от этого не меняется.)

А идти нужно противоположным путём. Не отмечать с радостной поспешностью, что в «Священной войне» нет того-то и того-то, а наоборот – смотреть, что же в ней ЕСТЬ, а затем проверять, присутствует ли то же самое в предыдущих произведениях автора.

И у сторонников, и у противников Кумача попытки текстологического анализа песни являются эпизодическими и не ставятся во главу угла. Или ставятся, как у Чернова, но там аргументация во многом построена на личных и, как по мне, малоубедительных ассоциациях автора (например, народность «Священной войны» подкрепляется среди прочего и таким аргументом, как сближение строки «Пойдём ломить всей силою» с народной пословицей «Сила солому ломит»). Моей задачей было хоть как-то заполнить этот пробел. А также, опираясь на здравый смысл, попытаться парировать некоторые типичные доводы «теории плагиата».

Итак.

Центральная тема «Священной войны» (в нынешнем виде – то есть в том, в котором песня получила известность) – война с фашистами и фашизмом. Спору нет, тема эта и впрямь не замечена в кумачёвском творчестве до 1941 года. Надо ли объяснять почему? Всё же не поленюсь: да просто потому, что до 1941 года мы с фашистами не воевали. Нельзя сказать, что общество совсем уж не ожидало этой войны, но, напомню, после пакта Молотова – Риббентропа официальная советская пропаганда усердно твердила о дружбе с немцами, и представление их в качестве противника, пусть даже потенциального, могло быть расценено как провокация. В 1939-м, после заключения пакта, Молотов говорил: «Идеологию гитлеризма, как и всякую другую идеологическую систему, можно признавать или отрицать, это – дело политических взглядов. Но любой человек поймёт, что идеологию нельзя уничтожить силой, нельзя покончить с ней войной. Поэтому не только бессмысленно, но и преступно вести такую войну, как война за уничтожение гитлеризма». Кумач, как никто чуткий к любым изменениям официальной идеологической линии, едва ли мог в таких условиях писать, что фашисты – наши враги.

Образ врага в творчестве Кумача заслуживает особого разговора, так как в этом образе проявилось как кумачёвское стремление отразить официальную позицию властей, так и осторожность. Идеологический стандарт сталинских лет можно в целом представить так: мы живём в единственной в мире свободной стране, а вокруг – враги, думающие лишь о том, как нас поскорее уничтожить. Эти враги иногда проникают на нашу территорию – в виде шпионов и их пособников, затаившихся недобитков старого мира, враждебных Советской власти. Помимо этих вредителей, существуют просто криминальные элементы, а также всякие несознательные личности, наносящие вред государству в силу своей безответственности, отсутствия твёрдой позиции и моральных устоев и по другим подобным причинам. Этих, бывает, ещё можно перековать в советском духе, – а шпионов и вредителей мы уничтожаем.

Эти типы присутствуют и в творчестве Кумача. О «внутренних» врагах говорится, например, в «Были о Степане Седове» («И враг и вор / Ходят ночной порой!»), о них упоминается и в «Весеннем севе» («Хлестните покрепче стихами и прозой / Тех, кто забыл о запасных частях!»), и в «Стройке» («Сам обыватель вдруг угас, / Смиривши свой ехидный шёпот»), и в «Жаркой просьбе» («Любой деляга хуже, чем лодырь, / Балдеет от каждого градуса»). Но гораздо чаще Кумач напоминает нам о существовании внешнего врага, навязчиво приплетая его чуть ли не к каждой второй своей песне. И что интересно – в большинстве случаев внешний враг носит довольно абстрактный характер. Постоянно твердя о потенциальной угрозе нападения на Союз, поэт практически нигде конкретно не говорит, от какого государства может исходить угроза. Враг – не прошлый, а будущий, потенциальный – обозначен общим термином «враг». Например:

 

Когда настанет час бить врагов,

От всех границ ты их отбивай!

(«Спортивный марш», 1937)

 

И врагу никогда

     Не гулять по республикам нашим!

<...>

Наглый враг, ты нас лучше не трогай,

Не балуйся у наших ворот…

(«Песня трактористов», 1937)

 

Но сурово брови мы насупим,

Если враг захочет нас сломать…

(«Песня о Родине», 1935)

 

И если враг нашу радость живую

Отнять захочет в упорном бою…

(«Марш весёлых ребят», 1934)

 

Или же под врагами подразумевается старый мир богачей и капиталистов, «вся старь», оставшаяся за границами Союза («Два мира»). И только постфактум, когда какой-либо враг уже себя как-то проявил, в тексте появляется конкретика – указываются, например, озеро Хасан и высота Заозёрная, говорится, что «били немца, били пана» («Нас не трогай», 1937), «сквозь пули дроздовцев прошли на Сиваш» («В двадцатом году», 1937), «Гайдамаки и немцы пытались / Нашу землю на части порвать» («Не скосить нас саблей острой», до 1936).

А вот после 22 июня 1941 года абстрактный враг из потенциального стал реальным, обрёл имя – и неудивительно, что по имени он и назван.

(Моё более позднее примечание от 9.07.2009. На самом деле Кумач представлял фашистов врагами и до войны, как мне стало недавно известно. Прекратил он это делать после заключения пакта Молотова-Риббентропа. Мой промах, конечно, – но промах, обусловленный тем, что я сознательно старался работать исключительно с легкодоступными и потому легко проверяемыми источниками.)

Точно так же вполне естественно, что в «Священной войне» отсутствуют те «типизированные части», как их называет Левашев, которые в изобилии попадаются в предшествующих произведениях Кумача. Если бы в первые дни войны, когда вся страна была потрясена только что совершённым нападением, Кумач выдал очередную песню о том, что «мы радостно поём» и «наша радость от того, что мы хорошо живём», – это выглядело бы, мягко говоря, странно. Зато та из «типизированных частей», где речь идёт об уничтожении врагов, в песне присутствует:

 

Дадим отпор душителям

Всех пламенных идей,

Насильникам, грабителям,

Мучителям людей!

<…>

Гнилой фашистской нечисти

Загоним пулю в лоб,

Отребью человечества

Сколотим крепкий гроб!

 

Причём, как и во многих довоенных текстах Кумача, для описания участи врага используются глагольные формы будущего времени. Но если в тех песнях будущее время носило характер обещания-угрозы, то здесь эту форму можно толковать и как обещание, и как призыв, тем более что для призыва к какому-либо действию будущее время используется в лозунгах сплошь и рядом[1]. Сравните хотя бы «Дадим отпор душителям» и плакат «Дадим для строящегося социализма в 1931 г. 8 млн. тонн чугуна».

 Ругательный пафос Лебедева-Кумача звучит вполне в духе официальной советской пропаганды, что было подмечено Дубшаном и Сарматой. Мне же вспоминается ещё одно из важных агитационных событий первых часов войны – речь Молотова, произнесённая по радио 22 июня. Она тоже насыщена эмоционально-образными словами и выражениями в адрес фашистов: «разбойничье нападение», «вероломство», «зазнавшийся враг», «клика кровожадных фашистских правителей Германии, поработивших французов, чехов, поляков, сербов, Норвегию, Бельгию, Данию, Голландию, Грецию и другие народы» и проч. И ведь в той же речи прозвучали слова о том, что «Красная Армия и весь наш народ вновь поведут победоносную Отечественную войну» и проводилось сопоставление похода Гитлера с походом Наполеона – на последний «наш народ ответил Отечественной войной». С этой точки зрения и слова «война народная», и исторические ассоциации «с проклятою ордой» выглядят вполне оправданно, а главное – не противоречат официальной пропаганде, позиции властей. Причин же, по которым Лебедев-Кумач заменил молотовскую «Отечественную войну» «войной народной», я усматриваю две. Во-первых, слово «народный» как все прекрасно помнят, являлось одним из ключевых в советской идеологии, было у всех на слуху, засело в сознании и подсознании – потому и в песню попало. Во-вторых, слово «народная» куда лучше укладывалось в избранный размер, чем «Отечественная», потому и было предпочтено, тем более что смысл обоих эпитетов сходен.

Кстати – о стихотворном размере «Священной войны». Он охарактеризован у Левашева с поразительной безапелляционностью: «…очень редкий, НИКОГДА НЕ ПРИМЕНЯВШИЙСЯ СОВЕТСКИМИ ПОЭТАМИ поэтический размер – 3-стопный ямб с попеременным чередованием дактилических и мужских окончаний» (выделено мной). Несомненно, чтобы отважиться на такое заявление, нужно досконально знать ВСЮ советскую поэзию.

Я не знаю советской поэзии досконально, но припоминаю и «Уралочку», и «На солнечной поляночке». Да, наконец, того же «Бычка» Агнии Барто – хотя там и выпал слог в третьей строчке. А вот ещё один текст – несомненный образчик советской поэзии:

 

МОЯ СТРАНА

 

Цветут необозримые

Колхозные поля.

Огромная, любимая,

Лежит моя земля.

 

Как весело мне, граждане,

В моей большой стране, –

Пою я песни каждому,

И каждый вторит мне!

 

Мои заводы строятся,

Мои шумят леса,

Мои стальные соколы

Штурмуют небеса.

 

Шагай в любую сторону,

На север и на юг –

Везде – страна Советская,

Везде – найдется друг.

 

В любом селе и городе

Друзья мои живут,

И все меня по-своему

Товарищем зовут.

 

Я сын великой Родины,

Певец весёлых дней,

И нет меня счастливее,

И нет меня сильней!

 

Цветут необозримые

Колхозные поля.

Огромная, любимая,

Лежит моя земля.

 

Как радостно мне, граждане,

В моей большой стране, –

Пою я песни каждому,

И каждый вторит мне!

 

Год написания – 1937-й. Автор слов – Василий Лебедев-Кумач.

Уже слышу возражения: мол, стихи эти наверняка написаны в самом конце 1937 года, когда Кумач только-только получил послание из Рыбинска, ознакомился с подлинником «Священной войны» и находился под влиянием её размера… Да, могло быть и так. Но! Во-первых, вероятность того, что «Моя страна» появилась именно в декабре 1937 года, – примерно один к двенадцати. Во-вторых, сейчас я говорю не о Кумаче, а о том, что размер, которым написана «Священная война», был советской поэзии известен и ею освоен. (А если вернуться к проблеме авторства, то показательно, что до 1941 года наш герой размер «Священной войны» уже опробовал.) В-третьих, если кто-то всё-таки полагает, будто данный размер был взят на вооружение советскими поэтами только под влиянием Кумача, а тот ввёл его в свой поэтический обиход с лёгкой руки Боде, – то вот ещё один текст:

 

ЗЕЛЁНЫМИ ПРОСТОРАМИ

 

Зелёными просторами

Легла моя страна.

На все четыре стороны

Раскинулась она.

 

Её посты расставлены

В полях и в рудниках.

Страна моя прославлена

На всех материках.

 

Колхозы, шахты, фабрики –

Один сплошной поток…

Плывут её кораблики

На запад и восток;

 

Плывут во льды полярные

В морозы, в бури, в дождь.

В стране моей ударная

Повсюду молодёжь.

 

Ударная, упрямая, –

Не молодёжь – литьё.

И песня эта самая

Поётся про неё.

 

О том, как в дни ненастные

Она молотит рожь,

О том, как в ночи ясные

Свои обозы красные

Выводит молодёжь.

 

Уверенно стоит она

У каждого станка.

Проверена, испытана

Проворная рука.

 

В труде не успокоится

И выстоит в бою

За мир, который строится,

За родину свою.

           

            На сей раз перед нами не кумачёвское творение. Автор – Михаил Исаковский, год создания – 1930-й. Интонационная схожесть двух процитированных текстов бросается в глаза, и если уж искать источники вдохновения для «Моей страны», то логичнее предположить, что она навеяна стихотворением Исаковского, а не рыбинского учителя.

Мне кажется показательным также и то, каким образом я в поисках дополнительных аргументов набрёл на стихотворение «Зелёными просторами». Я рассудил так: создатель «Священной войны» мог сознательно избрать для своих стихов размер, характерный для народного творчества (не зря же Некрасов, знавший толк в народной поэзии, в поэме «Кому на Руси жить хорошо» прибег к такому же трёхстопному ямбу с дактилическими и мужскими окончаниями). Возможно, такие стилизации под народные ритмы имели место преимущественно в дооктябрьский период (та же «В лесу родилась ёлочка», например) – тогда повышаются шансы у Боде. Но допустим, что и советские поэты обращались к той же народной традиции. Допустим, что «Моя страна» Кумача – не единичный случай. Как это проверить? Нужно провести поиск в творчестве тех современников Кумача, которые творили в народном духе. Из таких мне первым на ум пришёл Исаковский. Оставалось найти его произведение, удовлетворяющее критериям поиска (то есть появившееся ранее 1937 года и написанное в размере «Моей страны» и «Священной войны»). Тот факт, что такое произведение нашлось, я не считаю случайностью как раз потому, что не наткнулся на него случайным образом, а знал, что конкретно я ищу и почему ищу именно там. Я убедился, что ориентация на народное творчество была свойственна советской поэзии. Если правда, что Кумач создал в 1941 году песню о «войне народной», то его обращение к этой традиции выглядит вполне естественным, и избранный им размер не есть нечто из ряда вон выходящее[2].

            Одним из непосредственных источников «Священной войны», её ритма, образов и отдельных фраз мне представляется следующий текст, который, в отличие от гипотетического черновика Боде (то ли реально существовавшего, то ли придуманного Мальгиным), слышал всякий, кто смотрел фильм Эйзенштейна «Александр Невский»:

 

Вставайте, люди русские,
На славный бой, на смертный бой.
Вставайте, люди вольные,
За нашу землю честную!

 

Живым бойцам почёт и честь,
А мёртвым – слава вечная.
За отчий дом, за русский край
Вставайте, люди русские!

 

Вставайте, люди русские,
На славный бой, на смертный бой.
Вставайте, люди вольные,
За нашу землю честную!

 

На Руси родной,
На Руси большой
Не бывать врагу!
Не бывать врагу!
Поднимайся, встань,
Мать родная, Русь!
Поднимайся, встань,
Мать родная, Русь!

 

Вставайте, люди русские,
На славный бой, на смертный бой.
Вставайте, люди вольные,
За нашу землю честную!

 

Врагам на Русь не хаживать,
Полков на Русь не важивать!
Путей на Русь не видывать,
Полей Руси не таптывать

 

Вставайте, люди русские,
На славный бой, на смертный бой.
Вставайте, люди вольные,
За нашу землю честную!

           

            Перед нами стихи Владимира Луговского, положенные на музыку Прокофьевым и прозвучавшие с экранов в 1938 году. Комментировать тут почти нечего. Кто-то может подумать: а всё-таки Кумач – плагиатор! Пусть не у Боде украл, так у Луговского, какая разница… Но здесь речь идёт не о присваивании, а о переосмыслении и переработке чужого произведения, и в этом коренное отличие данного предположения от мальгинской версии. При всём сходстве текстов эти произведения всё-таки разные. По целому ряду параметров, в частности потому, что Луговской стремился в своём стихотворении соблюсти должную меру архаики, а «Священная война» при всех исторических аллюзиях – произведение современное. (Этим, кстати, она отличается и от стихов, которые Шевченко приводит в качестве ещё одного образца творчества Боде. Те стихи воистину тяготеют к веку девятнадцатому, если не раньше. Вряд ли у кого-нибудь из советских поэтов появилось бы желание «лобызать» героев войны.) Это, быть может, и частность, но давно ведь известно, что в литературе частности значат порой очень много, иногда они гораздо важнее общего[3].

Чернов также обратил внимание на параллели между кантатой из «Александра Невского» и «Священной войной». Но Чернов – сторонник «теории плагиата». Чтобы втиснуть эти параллели в прокрустово… точнее, в мальгиново ложе, он вынужден был выстроить громоздкую гипотезу. Мол, возможно, что Боде послал «Священную войну» не только Кумачу, но ещё и Луговскому, чей архив на этом основании тоже не худо бы проверить – вдруг там искомое письмо и обнаружится…



[1]«Лозунговость» – одна из характерных особенностей кумачёвских текстов. Многие строки просто просятся на какой-нибудь плакат или транспарант. Вот примеры: «Богатырской силы не сломить», «Родину крепко люби всей душой», «Закаляйся, если хочешь быть здоров», «Нас не трогай – мы не тронем» и т. п. «Священная война» – не исключение: «Вставай, страна огромная», «Дадим отпор душителям всех пламенных идей», «Не смеют крылья чёрные над Родиной летать», «Гнилой фашистской нечисти загоним пулю в лоб».

 

[2] Если «Священная война» написана всё-таки в 1941 году, то её предшественницей в отношении стихотворного размера можно считать также и кумачёвскую «Авиационную», записанную в 1939 году:

Мы соколы советские,

Готовы в час любой

За Родину, за Сталина

В последний грозный бой!

[3] Вот пример, взятый из читанной когда-то книги. Была в своё время такая пьеса – «Приезжий из столицы, или Суматоха в уездном городе» Квитки-Основьяненко. Сюжет в ней практически идентичен гоголевскому «Ревизору», да и написана она раньше. Почему же «Ревизор» прославлен, а пьеса-предшественница мало кому известна? В частности потому, что Пустолобов, герой «Приезжего…», – это авантюрист, который сознательно дурачит доверчивых уездных жителей, а Хлестаков – ничтожество, которого прожжённые пройдохи-чиновники сами возводят в ранг ревизора – из страха, прочно укоренившегося в их душах. Как видим, стоило Гоголю слегка сместить акценты – и пьеса приобрела глубину, которая отсутствовала у Квитки-Основьяненко. А ведь эти акценты – всего лишь частность на фоне общего сходства!

Да что Квитка-Основьяненко! Почти все пьесы Шекспира возникли благодаря таким вот творческим переработкам. И если на этом основании Шекспир – плагиатор, то честь таким плагиаторам и хвала.

Кстати, строчка «гений чистой красоты» была «украдена» Пушкиным у Жуковского. Странно, но тот вовсе не обиделся на своего младшего коллегу за такой откровенный плагиат…

 

Но вернёмся к советской агитации и пропаганде. В той же мере, в какой её духу соответствует «война народная», вписывается в неё и пресловутый эпитет «священная», хотя сторонники версии о плагиате не устают подчёркивать его невозможность, недопустимость в советской песне. Левашев пишет: «…слово «Священная» – как категория, принадлежащая к мистически церковному мировоззрению – находилось под негласным запретом на протяжении более чем десяти предшествующих лет».

Но если так, тогда как же вышло, что оно расходилось по стране огромными тиражами в официальнейшем из документов?

Заглянем-ка в сталинскую Конституцию. В ней для нас особо примечательна статья 133-я. Читаем: «Защита Отечества есть СВЯЩЕННЫЙ (выделено мной – В. Т.) долг каждого гражданина СССР». (Это же прилагательное встречается и в статье 131, провозглашающей социалистическую собственность «священной… основой советского строя».)

Как же так? Откуда «категория, принадлежащая к мистически церковному мировоззрению», проникла в документ, дорогой сердцу каждого советского человека? Неужели вредители постарались?

А если серьёзно, то формулировка статьи о защите Родины достаточно известна и не раз цитировалась. И ничего странного в том, что Кумач, призывая народ на борьбу с врагом, употребил это слово, чтобы напомнить гражданам СССР об их долге перед Родиной.

На знаменитом плакате Ираклия Тоидзе едва ли можно разобрать текст военной присяги на листке бумаги, который держит Родина-мать. Но двух слов – «военная присяга» – достаточно, чтобы в памяти каждого бойца всплыли строки присяги, которые он сам когда-то произносил. Такого же эффекта добился и Лебедев-Кумач. Он словно напоминает слушателю песни: «Вот он, тот случай, о котором говорилось в нашей Конституции, та самая война, когда ты выполняешь свой священный долг – защищаешь Отечество». И напоминание происходит за счёт одного лишь точного употребления эпитета «священная».

В поэтическом плане это одно из самых удачных, самых сильных мест во всём произведении.

Словом, Кумачу, для того чтобы создать «Священную войну», не пришлось коренным образом менять «мировоззренческую установку». Во всех случаях поэт шёл вслед за пропагандистской линией. И в прежних песнях, и в «Священной войне» речь идёт об одном и том же. Советская страна, «страна огромная», «большой Союз», «земля наша милая», которая борется «за свет и мир» (вспомним «миролюбивую позицию Советского Союза» из речи Молотова) противопоставляется врагам этой страны. Только в песнях, созданных в мирное время, акцент делался на прославлении СССР, а здесь – на уничтожении врагов. Причина не в перемене мировоззрения автора, а в переменившейся политической ситуации.

Центральная тема – борьба с захватчиком – реализуется в начале текста в следующих выражениях:

 

Вставай, страна огромная,

Вставай на смертный бой

С фашистской силой тёмною,

С проклятою ордой.

 

Налицо мотив подъёма и сплочения страны перед лицом опасности. Присутствует ли данный мотив в более ранних произведениях Кумача (как уже было сказано, я рассматриваю только те тексты, которые созданы до 1938 г.)? Да, присутствует:

 

Весь народ встанет грозно и смело… («Не скосить нас саблей острой», не позднее 1937)

 

…встанет грозно и строго / Наш хозяин – Советский Народ. («Песня трактористов», 1937)

 

…я встать готов горой / За наш Союз… («Стихи не на тему», 1935)

 

…встанем грудью за Родину свою. («Марш весёлых ребят», 1934)

 

Глагол «вставать/встать» у Кумача упорно кочует из песни в песню, а на примере Луговского видно, что тем же глаголом жгли сердца людей и другие поэты; похоже, образ всенародного подъёма был довольно расхожим. Раз так – ничего удивительного нет в том, что этот глагол употреблён и в «Священной войне», тем более что исторический момент требовал именно такого призыва[1].

В довоенных песнях Кумача «вставать/встать» имеет форму будущего времени, а в «Священной войне» – форму повелительного наклонения, что естественно: война перестала быть гипотетической вероятностью, война уже ИДЁТ. Не менее логично и то, что в стихах 1941 года, появившихся какое-то время спустя после начала Великой Отечественной, тот же глагол поставлен в прошедшее время, поскольку повествует об уже свершившемся факте: «И славяне… встали грозной семьёю единой, великой…» («Нет, не знаешь ты, Гитлер, славянской породы!»).

            В тему отпора врагу в «Священной войне» вплетён мотив размеров Советского государства – «страна огромная». А что Кумач говорил до тридцать восьмого года? Да то же самое и теми же словами!

 

                …большой и радостный Союз, / Такой огромный («Стихи не на тему», 1935)

 

Союз наш – огромен («Весенний сев», 1936)

 

…всей необъятной страной («Жить стало лучше», не позднее 1936)

 

Необъятной Советской земли («Капитаны воздушных морей», не позднее 1937)

 

И, пожалуй, самые знаменитые:

 

Широка страна моя родная

 

и

 

Необъятной Родины своей («Песня о Родине», 1935).

 

            И это ещё не все примеры.

            Та же ситуация, что и с глаголом «вставать». Фактически, первая строка песни словно бы составлена из кусочков кумачёвских песен прежних лет. И, как видно из уже приведённых примеров, в других песнях Кумач также широко применяет подобный «творческий метод» – когда тексты представляют собой набор таких вот «кирпичиков», или «заготовок», в различных комбинациях. При всей ущербности такого метода с точки зрения художественных достоинств текста это чрезвычайно упрощает работу автора; и в этом свете быстрота, с которой, по официальной версии, создана «Священная война», совершенно не кажется сверхъестественной. (Да и вообще – создание сравнительно небольшого поэтического произведения за время от нескольких минут до нескольких часов – это, извините, норма, а не исключение[2].)

Борьба с врагом в этом же куплете представлена в образе «смертного боя». Левашев, по-видимому, основываясь именно на этом словосочетании, пишет о наличествующем в тексте ощущении «войны, что будет непомерно долгой» (по крайней мере других оснований для подобного вывода я в тексте обнаружить не сумел). Но «смертный бой» – настолько клишированная фраза, что с её помощью описывается практически любая военная ситуация, когда говорящий стремится изъясняться «высоким штилем». И подчёркивается при этом в первую очередь тяжесть, трудность боя, а не продолжительность. Слово «бой» (вариант – «битва») Кумач часто употребляет в своих текстах и при этом сопровождает эпитетами, которые говорят именно о трудности:

 

…в упорном бою («Марш весёлых ребят», 1934).

 

В битвах упорных, в тяжелой борьбе… («Колыбельная», 1937)

 

В жестоком бою… («В двадцатом году», 1937)

 

«Смертный бой» у довоенного Кумача не замечен, но вполне вписывается в этот ряд. В «Священную войну» он скорее всего перекочевал из кантаты Луговского, но есть и другие варианты источников – более известных, чем стихи Боде.

Многих смущает этот «смертный бой» и ещё по одной причине.Им видится контраст между шапкозакидательскими песнями Кумача прежних лет и «Священной войной», где автор не обещает лёгкой победы. Приглядитесь, господа: и в довоенных песнях, и в «Священной войне» проповедуется одно и то же – УВЕРЕННОСТЬ В ПОБЕДЕ. «Дадим отпор», «загоним пулю в лоб», «сколотим крепкий гроб», «пойдём ломить всей силою» – Кумач нимало не сомневается, что именно так и произойдёт, хотя вряд ли кто-то тогда знал, насколько затянется война. Но то, что бой будет «упорным», Кумач предсказал ещё в «Марше весёлых ребят» – как предсказал и то, что мы «встанем грудью за Родину свою».

В «смертном бою» проявилась ещё одна черта кумачёвской лирики – её ориентированность на фольклор. Рассматриваемое словосочетание – народное, пришедшее из фольклора и сохранившее фольклорный оттенок. Тут уместно напомнить, что, во-первых, народные, фольклорные образы вообще являлись частью советской пропаганды: герои-богатыри преподносились как воплощение лучших качеств русского народа; во-вторых же, некоторые подобные клише настолько угнездились в нашем языке, что, будучи употреблёнными в художественном тексте, делают бессмысленным разговор о поэтической традиции – скорее уж о языковой. Они употребляются в повседневной речи и балансируют где-то на грани между собственно фольклорным стилем и речевым штампом. Есть они и в довоенных текстах Кумача: «Про житьё, / Про бытьё», («Две сестры», 1927); «Бел как лунь» («Новь», 1933); «Щёки алы, как заря» («На катке», 1934); «Точно небо, высока ты, / Точно море, широка ты» («Молодёжная», 1937), «…три сына, / Три крепких молодца» («Отцовское наследство», 1937) и т. п.

Выдержаны в фольклорной традиции такие строки:

 

То не стаи вороньи слетались
Под ракитою пир пировать,
Гайдамаки и немцы пытались
Нашу землю на части порвать.

(«Не скосить нас саблей острой», не позднее 1937)

 

Или:

 

Если Волга разольется,

Трудно Волгу переплыть,

Если милый не смеется,

Трудно милого любить.

(«Если Волга разольётся», 1937).

 

И в этой же песне есть «птичка-невеличка» – не менее клишированная, чем «смертный бой».

Вопрос о том, чего больше в таких примерах – внешней фольклорной атрибутики («псевдофольклора» в терминологии Чернова) или подлинной народности – решать должны литературоведы. Я же веду к тому, что все эти клише возникли давным-давно, задолго до семнадцатого года – и прекрасно себя чувствуют в творчестве махровейшего советского поэта. Поэтому наличие в «Священной войне» «силы тёмной», «крыльев чёрных» и «полей просторных» не может являться свидетельством дореволюционного происхождения данного текста.

Вместе с тем «Священная война» действительно многим обязана дореволюционной поэзии – как и кантата из «Александра Невского». Но если кантата целиком выдержана в древнерусском духе, то «Священная война», при наличии несомненных фольклорных штампов, всё же соприкасается с традицией иного рода.

Вспомним знаменитое (здесь и далее выделение прописными буквами – моё):

               

ВСТАВАЙ, ПРОКЛЯТЬЕМ заклеймённый

Весь мир голодных и рабов!

КИПИТ наш разум возмущённый

И в СМЕРТНЫЙ БОЙ идти готов.

Весь мир НАСИЛЬЯ мы разроем…

 

И сравним:

 

ВСТАВАЙ, страна огромная,

ВСТАВАЙ на СМЕРТНЫЙ БОЙ…

 

С ПРОКЛЯТОЮ ордой.

 

ВСКИПАЕТ, как волна…

 

НАСИЛЬНИКАМ, грабителям…

 

Вспомним также, что в отношении врагов трудового народа «Интернационал» применяет такие бранные термины, как «вампиры», «дармоеды», «убийцы». Иными словами – у советской пропагандистской брани, нашедшей отражение и в «Священной войне», весьма давние традиции.

Приходит на ум ещё одна известнейшая в СССР песня, где есть такая строка:

 

На бой кровавый, СВЯТОЙ и правый…

 

В той же «Варшавянке» свобода тоже, представьте себе, СВЯТАЯ! Мало того. Имена тех, кто пал «с честью во имя идей» (не тех ли самых идей, которые пламенные?), – эти имена «станут СВЯЩЕННЫ мильонам людей»!

Никто в Союзе, насколько знаю, «Варшавянку» в церковном мракобесии не обвинял.

(Моё более позднее примечание от 9.07.2009. Уже после размещения статьи в Интернете я узнал, что попытки подправить текст «Варшавянки» всё же предпринимались – «святую свободу» пытались исправить на «светлую», невзирая даже на нарушение размера. Но исходный текст, по-видимому, оказал сопротивление, и в массовых источниках советского периода, по которым и я в своё время знакомился с текстом песни, свобода осталась святой.)

Оттуда же: «ТЁМНЫЕ СИЛЫ нас злобно гнетут…». А ведь фашистская СИЛА из «Священной войны» – тоже ТЁМНАЯ.

Знаковой является и «Рабочая Марсельеза». И в ней мы находим «вольное царство СВЯТОГО труда». (Заметьте – именно царство!) И в ней «злодеям» шлются ПРОКЛЯТЬЯ, а в последнем куплете «злодеи» уже напрямую названы ПРОКЛЯТЫМИ. Царь тут – «вампир», богатые – «воры» и «собаки». А рефреном – «ВСТАВАЙ, ПОДЫМАЙСЯ, рабочий народ!»

О чём говорят такие совпадения? Означает ли их обилие, что «Священная война» имеет дореволюционное происхождение? Именно такого мнения придерживается Чернов (он тоже сопоставил песню с вышеперечисленными текстами, но я счёл возможным не отказываться от этой части статьи, так как свои наблюдения делал ещё до того, как прочёл его публикацию в Интернете). Если «Священная война» написана в годы Первой мировой, то совершенно логично, что автор создавал её по аналогии с известными в ту пору песнями-призывами.

Но так же допустимо и другое объяснение. Все упомянутые революционные песни, как и многие другие, после 1917 года сделались частью культурного багажа советского общества, и нет нужды объяснять почему. Они входили в культурно-исторический контекст, в котором жил и творил Лебедев-Кумач. Общеупотребительный агитационный лексикон, распространённый в сталинские годы, со всеми его клише, конечно, начал формироваться ещё до революции – во многом под воздействием таких песен; и лексиконом этим Кумач владел в совершенстве. Процитированные тексты вполне могли влиять на подбор слов в его собственном творчестве. Возможно, заимствование было сознательным, возможно – нет. В любом случае речи нет о плагиате, когда такая лексика носится в воздухе.

Продолжим рассматривать первый куплет. Враг называется по имени (посредством прилагательного «фашистский» – именно так, как он обозначен в речи Молотова) и характеризуется в народном духе  – «сила тёмная». Слово «сила» – частый гость у Кумача и применяется и к своим, и к чужим. «Вражья сила» из «Песни артиллеристов» – фольклорный образ того же ряда, что и «сила тёмная». В других текстах через образ силы может быть представлена Советская страна («Богатырской силы не сломить» – Нас не трогай, 1937).

Словосочетание «сила тёмная» и вообще противопоставление добра и зла через образы света и тьмы превратились в штампы задолго до Кумача (знаменитейшее, ставшее крылатой фразой название статьи «Луч света в тёмном царстве» – помните? И Кумач тоже мог помнить…). А «орда» в четвёртой строчке – это апелляция к издревле закрепившемуся в славянском сознании образу внешнего врага, но не думаю, что на основании этого стоит, подобно Чернову, спешить с выводами о том, что вся песня – парафраз древнего заговора от нечисти. Гораздо вероятнее, что перед нами вольное переложение некоторых тезисов речи Молотова, также проводившего исторические параллели, хотя и с более поздним периодом – с 1812 годом. (Кстати, в песне «Не скосить нас саблей острой» Кумач также призывает в помощники исторического персонажа – казака Голоту.)

Даже Левашев признаёт: «Для поэтической лексики Лебедева-Кумача свойственно нарочито идеологизированное смешение речевых оборотов НАРОДНОГО СКЛАДА… с такими метафорами, которые соединяют в себе признаки то НАРОДНОЙ ПОСЛОВИЦЫ, то даже партийного лозунга…» (выделено мной). В «Священной войне народные образы и лексика преследуют вполне понятную цель – подчеркнуть народность самой начавшейся войны, в полном согласии с официально объявленной идеологической установкой. А в припеве, где, в силу его роли в песенных произведениях, сосредоточивается основная идея, как раз и возникает прямым текстом «война народная» (а ведь «народный», напоминаю, – один из типичных положительных эпитетов советской пропаганды; и у того же Кумача Волга – «красавица народная», а также «всенародная» река). Заслуга автора и причина столь мощного воздействия песни, при всех её поэтических несовершенствах, – в том, что он сумел не сфальшивить в главном, смог почувствовать и художественно передать ощущение ГЛОБАЛЬНОСТИ возникшей ситуации, которая тем или иным образом касается ВСЕХ, включая самого автора (и ведь то же самое прочитывалось за казённым, официальным, нехудожественным языком молотовской речи). Собственно, это сделано всего несколькими строчками: «Вставай, страна огромная, / Вставай на смертный бой» (как уже говорилось, это скорее всего переосмысленные строки из «Александра Невского», но появившееся в тексте словосочетание «страна огромная» превратило их из обыкновенных стихов в классические) – и припевом. Эти строки сильнее всего воздействовали (и до сих пор воздействуют) на подсознание[3].

Вероятнее всего, это было настоящее вдохновение, в котором не отказано никому, в том числе и Лебедеву-Кумачу. Творческие приёмы не изменились, слова остались те же, но на этот раз «кирпичики» сложились в исключительно удачную комбинацию. Это можно понять: едва ли у Кумача когда-либо до того был настолько серьёзный повод для творчества.

Несколько необычно для Кумача начало припева: «Пусть ярость благородная…» Чернов считает, что такое можно написать, не иначе как будучи знакомым с Блаженным Августином и Платоном. Совпадение с платоновой «благородной яростью духа» можно расценить как простое совпадение – или усмотреть в нём нечто большее. Тут могут быть разные объяснения. Но не следует сбрасывать со счетов, что первая часть словосочетания (слово «ярость») до 1938 года уже проникала в поэзию Кумача – в форме прилагательного «яростный» («Но в этот яростный разговор…» – Быль о Степане Седове). Эпитет «благородный» мною замечено не был – возможно, потому, что я не имел дела с полным корпусом кумачёвского наследия. (Впоследствии и оно употреблялось – в тексте 1939 года: «Есть мало подвигов смелей и благородней…» – Слава храбрым.) Что ж, не исключено, что отсутствие данного слова в предшествующих стихах Кумача – лишний довод в пользу «плагиатной» версии.

Хотя… должно же быть в каждом новом тексте хоть что-то, чего не было раньше! Думаю, что в этом смысле, несмотря на своё неинтеллигентское происхождение, поэт был достаточно грамотен, чтобы понимать: сплошные самоповторы не есть достоинство автора (хотя самоповторов у него не счесть). А к слову «народная» (которое, думаю, присутствовало в замысле чуть ли не с первых минут) рифма «благородная» должна подыскиваться одной из первых. По смыслу подходит, в размер влезает – так отчего бы не употребить?

Следует заметить, что в анализе такого рода более-менее определённые выводы можно делать только в том случае, если совпадения слов, образов или мотивов действительно присутствуют. Встречается у прежнего Кумача слово «ярость» – и повышаются шансы, что «ярость благородную» написал именно он. Не встречается слово «благородный» – это ещё не доказательство, что строка украдена. И это не моя предвзятость, не подтасовка аргументов и выводов, это – объективность. Вывод нужно делать на основании наличия фактов, а не их отсутствия. Как говорил Шерлок Холмс: «Отсутствие следов пороха на руках ничего не доказывает, а их присутствие доказывает всё».

Рассматривая припев, обратим также внимание на сравнение «ярость… вскипает, как волна». Сравнения с водной стихией сами по себе давно уже стали штампом, но они для Кумача более чем характерны. Возьмём ту же «Москву майскую» – и что же мы находим?

 

Морем улицы шумят

 

Май течёт рекой нарядной… Льётся песней необъятной

 

По садам и по бульварам / Растекается Москва

 

Море света над толпой.

 

Сплошь «водные» сравнения – и это в пределах одной песни! А если вспомнить, что «страна моя, Москва моя» у Кумача, кроме всего прочего, ещё и «кипучая», зададимся вопросом: мог ли поэт в сорок первом написать о ярости, «вскипающей, как волна»?

Как по мне, так запросто.

(Моё более позднее примечание от 9.07.2009. Впоследствии, ознакомившись с работой Ольги Севиной, я убедился, что «вскипающая благородная ярость» уходит корнями не столько в предшествующее творчество Кумача, сколько в лексику, вообще типичную для периодики тех лет. Ссылка на работу Севиной – в моём ЖЖ, запись от 2.07.2009.)

Второй куплет (в самой полной редакции текста) – это противопоставление НАС и ИХ:

 

Как два различных полюса,

Во всём враждебны мы.

За свет и мир мы боремся,

Они – за царство тьмы.

 

Не говоря уже о том, что такое противопоставление было краеугольным камнем советской идеологии, можно вспомнить уже упоминавшиеся «Два мира», которые от начала до конца построены на этом же приёме. Разница лишь в основании для противопоставления: в «Двух мирах» это – «старь» и «новь», а в «Священной войне» непохожесть наша с врагом преподносится в гораздо более обобщённом виде: «За свет и мир мы боремся, / Они – за царство тьмы». «Царство тьмы» перекликается с «силой тёмной» из предыдущего куплета, только вместо прилагательного употреблено однокоренное существительное.

Между прочим, «полюс», кажется, не такой уж частый гость в поэтических текстах, и тем не менее он появился в 1934 году в «Марше весёлых ребят»: «Холодный полюс и свод голубой…»

            Третий куплет открывает знакомая тема – «дадим отпор». Было, было уже такое у Кумача, и не раз («Врагу мы скажем: „Нашей Родины не тронь! / А то откроем сокрушительный огонь!”» – Песня артиллеристов, не позднее 1937; «Но сурово брови мы насупим, / Если враг захочет нас сломать» – Песня о Родине, 1935). Правда, при наличии явных литературных параллелей главная – всё же внелитературная. Слова «Дадим отпор!» – это то, что в те дни звучало в умах и сердцах миллионов людей, и думается, что, даже если бы Кумач ничего не писал в таком ключе прежде, такие слова не могли не появиться в «Священной войне».

…И снова задумаемся, когда вероятнее всего были написаны эти слова: через два года после начала Первой мировой или по горячим следам нападения на СССР в сорок первом?

О перекличке третьего куплета песни с лексикой молотовской речи я уже писал. Он выделяется на фоне других текстов Кумача прежде всего тем, что, пожалуй, нигде больше у него не встретишь такого количества брани, концентрированной в четырёх строках. Что ж, повод был… Да ведь и раньше автор находил нелестные термины для тех, кого считал врагами трудового народа: «Какой палач там приказал / Отцу считать твой ротик лишним?» («Лишние рты»), «Пусть враги, как голодные волки, / У границ оставляют следы…» («Песня о Волге»). Сравните также:

 

Дадим отпор душителям

Всех пламенных идей…

 

и

 

У двери стерегут закормленные псы,

Чтоб не ворвался свежей мысли шорох… («Два мира»)

 

Строки совсем разные, но их роднит один мотив: неприятие нашими антагонистами всего того, что мы считаем прогрессивным.

Нелестные наименования, которыми автор щедро награждает врагов, дали Владимиру Шевченко повод утверждать, что песня не могла быть создана в 1941 году, поскольку о нацистских преступлениях тогда ещё не было известно. Но вот выдержка из письма Лидии Чуковской её отцу, Корнею Ивановичу. Письмо датируется 12 октября 1938 года:

«Если хотите знать, что такое фашизм, пойдите посмотреть фильм „Профессор Мамлок”… В фильме показана травля профессора-еврея; фашистский комиссар, который заставляет врачей подписывать требования о его увольнении; провокационный поджог рейхстага, который дал возможность Гитлеру расправиться со своими политическими врагами; пытки, применяемые к коммунистам на допросах; очереди матерей и жён к окошку Гестапо и ответы, которые они получают: „О вашем сыне ничего не известно”, „Сведений нет”; законы, печатаемые в газетах, о которых фашистские молодчики откровенно говорят, что это законы лишь для „мирового общественного мнения”…» (Цит. по книге: И. Лукьянова. «Корней Чуковский» (серия «ЖЗЛ»). – М., «Молодая гвардия», 2007, сс. 671–672.)

То есть в Союзе знали, пускай и не в полном объёме, что представляет собой нацизм. Тот факт, что процитированное письмо содержит недвусмысленные намёки на тогдашние репрессии в СССР, в данном случае говорит лишь о том, что у Лидии Корнеевны было с чем сравнивать.



[1] Кстати, вот ещё один косвенный аргумент в пользу авторства Кумача. Призыв «Вставай, страна огромная» очень естествен именно для начала войны, а ведь, по версии Мальгина, песня создана в 1916 г., когда боевые действия уже два года как велись. Левашев, правда, утверждает, что «Священная война» «проникнута ощущением… трагических военных событий уже длящихся весьма долгое время». Я внимательно просматривал текст в поисках оснований для такого вывода. Может быть, имелось в виду, что раз «война народная» идёт, то, стало быть, началась не сей момент, а какое-то время назад? Если так, то вывод весьма спорный. Или речь о том, что «за свет и мир мы боремся» (опять же – с употреблением глагольной формы настоящего времени)? Но у Левашева сказано о ВОЕННЫХ событиях, а борьба за мир совершенно не предполагает её осуществления исключительно военными средствами. С таким же успехом можно трактовать эту строку как простую констатацию миролюбивой позиции Советского Союза. Нарисуй плакат «Миру – мир» или «Ученье – свет, неученье – тьма» – и это также будет называться борьбой за мир и свет.

Чернов связывает такую «задержку» в появлении песни с тем, что в 1915 году война придвинулась к границам Российской империи и возникла необходимость защищать «русский край родной». Интересно, а как прокомментируют такую трактовку профессиональные историки?

[2] Испытано на себе. На кафедре, где я когда-то работал, мне не раз приходилось в срочном порядке выдумывать стихотворные послания на различные дни рождения и празднества, а однажды – точь-в-точь кумачёвский случай! – у меня в запасе была только одна ночь на выполнение своего рода «госзаказа» – поздравительного адреса ректору. В тексте, написанном за ночь, было строф двадцать, размер и рифма выдержаны, и почему-то никто в этом ничего странного не усмотрел.

[3] Сужу по себе, по чувствам, которые я испытал, будучи школьником и услышав песню в телепередаче о войне. Именно эти строки мгновенно врезались в память.

 

Четвёртый куплет стилизован под народную песню – в первую очередь композиционно. Даны как бы две координаты, «небо» и «земля», складывающиеся в единый образ Родины; на каждую из координат приходится по паре строк; обе координаты помещены в сходный образный контекст (кто-то чего-то «не смеет»):

           

Не смеют крылья чёрные

Над родиной летать,

Поля её просторные

Не смеет враг топтать!

 

В этой части песни сильнее всего проявилось фольклорное начало. В куплете использован распространённый народный образ «крыльев чёрных». Крылья у Кумача встречались и до того:

 

Она на крыльях к победе ведёт («Марш весёлых ребят», 1934)

 

Не задержат их крыльев могучих («Капитаны воздушных морей», 1937).

 

В кумачёвских текстах над страной летают и другие вещи:

 

Над Родиной годы промчались («В двадцатом году», 1937)

 

Песни летят над советской страной («Жить стало лучше», 1936).

 

Чёрный цвет как символ зла можно найти и в тексте 1933 года, где враг и вор «готовы к чёрным делам» («Быль о Степане Седове»), и в пиратской песне из фильма 1937 года «Остров Сокровищ»: «Стала нашим капитаном / Чёрная как ночь вражда», и в некоторых других.

А вот обращение к лётчику в песне из фильма «Интриган» (1935):

 

Над советской землёй

Ты наш мир и покой охраняй.

 

Та же тема, что и в «крыльях чёрных», только со знаком «плюс».

Не следует думать, что употребление всех этих образов – прерогатива одного лишь нашего героя. Они затёрты от долгого употребления в стихах многих поэтов, и тот факт, что у Кумача они уже когда-то фигурировали, не значит, что он – несомненный автор четвёртого куплета «Священной войны». Но мы же договорились: я доказываю не авторство Кумача, а принципиальную возможность авторства. А зная склонность поэта к самоповторам, не вижу ничего невероятного в том, что, спев про крылья раз и другой, он в 1941 году вновь воспользовался испытанным словом.

«Поля просторные» во второй половине куплета – очередное указание на размеры Советского Союза. Сами поля в других произведениях поэта снабжены похожими эпитетами: «необозримые колхозные поля» («Моя страна», 1937), «широко ты, колхозное поле» («Песня трактористов», 1937). Сюда же относится и «Наши нивы взглядом не обшаришь». А то, что их «не смеет враг топтать», – так и кумачёвские трактористы пели в том же роде: «врагу никогда / Не гулять по республикам нашим». (Тогда Кумач ещё не знал, что четыре года спустя, во время боёв под Москвой, будет с отчаяньем и болью задаваться вопросом: как же так? неужели я тогда врал?)

Заметьте, в «Священной войне» употреблён глагол «топтать», а в аналогичной строке из кантаты Луговского – «таптывать». Если Кумач написал эту песню, отталкиваясь от кантаты, то он отошёл от первоисточника в частности и в том, что осовременил язык произведения. Тут нельзя говорить о литературном воровстве, поскольку творческая переработка – не плагиат[1].

Следующий куплет в чём-то представляет собой перепев третьего и снова вводит знакомую тему призывов-угроз. Текстуальные совпадения с более ранним творчеством также есть. К эпитету «гнилой» Лебедев-Кумач обращался в «Двух мирах»: «От них идет гнилой, тлетворный дух». Слово «крепкий» и однокоренные ему – явно в фаворе у Кумача: «Родину крепко люби всей душой» («Колыбельная»), «Живая мощь страны окрепла» («Стройка»); у буржуазных стран нет «мускулов, окрепших от труда» («Два мира»); в Бряндинском колхозе «крепок амбара железный засов» («Быль о Степане Седове»); и многие другие примеры.

Переходим к шестому куплету – и сразу сталкиваемся с несомненным плагиатом! Да ещё каким!

 

Пойдём ломить всей силою,

Всем сердцем, всей душой…

 

Ведь это же Лермонтов! «Бородино»! «Уж мы пойдём ломить стеною»![2]

А если автор «Священной войны» – всё-таки Боде, то что же выходит? Мальгин и компания выводят плагиатора Лебедева-Кумача на чистую воду, чтобы вернуть доброе имя… другому плагиатору?

Конечно, можно возразить: эта строка – не плагиат, а реминисценция, культурная ссылка на Лермонтова, так сказать. Но в таком случае, господа, называйте культурной ссылкой и строки о кораллах в упоминавшейся выше «Песни о Цусиме». А то какие-то двойные стандарты получаются: что дозволено Боде, не дозволено Кумачу…

«Пойдём ломить» – это действительно не более чем реминисценция. Да и при всей похожести на фрагмент из «Бородина» данные строки органичны для Кумача. Употребление слова «сила» я комментировал выше. А в песне «Нас не трогай» слова «сила» и «сломить» сошлись в одной строке: «Богатырской силы не сломить». Случайное совпадение?

И далее совпадения продолжаются. Душевный порыв («Всем сердцем, всей душой»), выраженный практически в тех же словах, встречается в «Колыбельной»: «Родину крепко люби всей душой» (и к «душой» – та же рифма, что и в «Священной войне»). Следующие же две строчки «Священной войны» («За землю нашу милую, / За наш Союз большой!») в каком-то смысле конкретизируют и дополняют то, что было заявлено во втором куплете. Там речь шла о политических целях Советского Союза, и описаны они несколько абстрактно: «За свет и мир мы боремся». Тут же говорится непосредственно о целях данной войны – и появляется конкретика: «За землю нашу милую, / За наш Союз большой!»

А за что призывал бороться Кумач в прежних стихах и песнях? Вот примеры:

 

И каждый за землю родную свою / Готов постоять до конца. («Брат за брата», 1937)

 

…я встать готов горой / За наш Союз… («Стихи не на тему», 1935)

 

No comments.

«Милая земля» для Кумача более чем характерна. Прилагательное «милый» входит в число излюбленных эпитетов поэта, чей словарь в целом не отличается особым богатством: «милый человечек» («Сон приходит на порог», 1935), «сердце – милый и растерянный проситель» («Стихи не на тему», 1935), «Если милой улыбки не стало» («Береги любовь», 1936), «Послужить Отчизне милой» («Будь готов!», 1936), «милый город» («Москва майская», 1937), «Когда я вижу милый взор», «Милее утра и весны» («Как яблонь цвет – краса твоя», 1937), «Стынут милые ножки» («Ой, зелёная верба!», 1937), «родной и милый дом» («Идём, идём, весёлые подруги!», 1937)… Примерам несть числа.

В последней строке последнего куплета «Священной войны» содержится третье по счёту указание на размеры Союза (после «страны огромной» и «полей просторных»): «за наш Союз большой». Я уже показывал на примере «водных» сравнений из «Москвы майской», что автору свойственна однотипность образов в пределах одного короткого произведения. А вот пример такой же однотипности, касающейся «огромности» страны, в «Стихах не на тему» (1935):

 

Я вижу наш большой и радостный Союз,

Такой огромный, что над ним висит полнеба.

 

И через две строфы –

 

Все полно бодростью моей большой страны…

 

Кроме того, в этом же стихотворении есть «весёлая, БОЛЬШАЯ комсомолка», «БОЛЬШОЙ и дружный город» и «тем ОГРОМНЫЙ круг» (выделено мной). А также «простор степей» – привет «полям просторным» из «Священной войны»[3].

Да и в «Песне о Родине» вы тоже найдёте многократное повторение этого же мотива: «широка страна моя родная», «наши нивы взглядом не обшаришь», «необъятной Родины своей».

Строчка о «Союзе большом» – единственная в песне, где названа по имени советская реалия[4]. И это к счастью, поскольку, будь их больше, песня многое потеряла бы, стала бы стандартной, идеологически выдержанной и менее лиричной. Да, именно лиричной – ведь как раз благодаря искренности породившего её душевного порыва она находила путь к человеческим сердцам. Этим «Священная война» и впрямь отлична от многих песен той поры, не только кумачёвских.

Для Мальгина и компании эта отличность – один из решающих аргументов в пользу плагиата. Для меня – свидетельство того, что Лебедев-Кумач был человеком и в лучших своих произведениях оставался искренним. Ведь его творчество не сводится к сплошной идеологии – взять хотя бы «Сердце, как хорошо на свете жить!»

Этим, как мне кажется, можно объяснить и такую необычность «Священной войны», как отсутствие упоминания Сталина. Той версии, которой придерживаются «плагиатовцы», я хочу противопоставить следующее соображение. Предположим, господа, вы правы: у Лебедева-Кумача времени было мало, а стихи требовались срочно, вот он и взял уже готовые. Допустим. Но ведь на то, чтоб переписать этот текст, нужно от силы минут десять, а то и меньше. Что же Кумач так бездарно потратил всё остальное время до обнародования украденного текста? Неужели он, профессиональный версификатор, не мог быстро досочинить нескольких строчек – или втиснуть имя Сталина в уже имеющиеся? Неужели находился в таком цейтноте, что и десятью минутами не располагал?

А ведь он преспокойно отдал стихи в печать, и редакторов тоже не смутило отсутствие там Сталина.

Мне кажется, Лебедев-Кумач просто не нашёл нужным упоминать сталинское имя. А почему – по причинам творческого порядка или каким-либо иным – это уже другой вопрос, решать который должны историки и литературоведы.

Да, историки и литературоведы, а не прокуроры, адвокаты и судьи. Защитники Лебедева-Кумача имеют тенденцию ссылаться на судебное решение в пользу наследников поэта как на непреложную истину. Такой подход мне представляется неразумным, поскольку установление авторства – проблема научная, а не юридическая, последнее слово в её решении должно оставаться за учёными.

Подытожим наблюдения.

Такие темы и мотивы «Священной войны», как борьба против захватчика, обширность родной страны, любовь к родной стране, всенародный порыв и подъём, угрозы в адрес врагов и обречённость попытки завоевания, различие «нашей» и «не нашей» идеологий, указание на нашу силу, – всё это присутствовало во многих стихотворных текстах Лебедева-Кумача, созданных до 1938 года.

Указание на народный характер войны соответствует прозвучавшему в речи Молотова сравнению ситуации 1941 года с Отечественной войной 1812 года.

Стихотворный размер, избранный для «Священной войны», испробован Кумачом за четыре года до Великой Отечественной.

В «Священной войне» присутствуют излюбленные автором эпитеты: «огромный», «большой», «крепкий», «милый».

Троекратное подчёркивание размеров страны, а также повторение одинаковых и однокоренных слов («сила тёмная» – «царство тьмы»; «сила тёмная» – «ломить всей силою»; дважды употреблено прилагательное «фашистский») создаёт ощущение некоторого лексического однообразия, что присуще и более ранним текстам поэта.

Налицо текстуальные параллели между «Священной войной» и (простите за невольный каламбур) дореволюционными революционными песнями, которые были знамениты в Советском Союзе.

В песне встречаются расхожие образы русского фольклора, ряд строчек стилизован под народную песню. К таким стилизациям Кумач прибегал и в довоенном творчестве.

О чём это всё говорит? Доказывает ли это, что Лебедев-Кумач однозначно является автором «Священной войны»? Нет. Опровергает ли это тезис о том, что «Священная война» непохожа на другие стихи Кумача? Да.

Мой вывод: в 1941 году Василий Лебедев-Кумач МОГ написать данный текст. Поскольку обработанный мною материал косвенно подтверждает официальную версию возникновения песни, то этой версии имеет смысл придерживаться и в дальнейшем.

Источники:

Стихи Лебедева-Кумача:

Хронологический перечень:

http://www.litera.ru/stixiya/authors/lebedevkumach/menu-date.html

Ресурс с записями и текстами советских песен (даты, указанные на этом ресурсе, относятся не ко времени сочинения песен, а ко времени их записи, поэтому время появления текстов, взятых с этого сайта, в статье помечено «не позднее такого-то года»):

http://www.sovmusic.ru/result.php?type=simple&searchterm=륡夥⭪󬠷&searchtype=lyrics&submit.x=13&submit.y=7

Текст сталинской Конституции:

http://ru.wikisource.org/wiki/Конституция_СССР_(1936)_редакция_5.12.1936_г.

Текст речи Молотова:

http://www.sovmusic.ru/text.php?fname=molotov1

Статья Левашева:

http://lj.rossia.org/users/amalgin/490528.html
http://lj.rossia.org/users/amalgin/927139.html

Статья Мальгина:

http://lj.rossia.org/users/amalgin/491718.html

Журнал Мальгина:

http://lj.rossia.org/users/amalgin/36408.html?view=22743864

Статья Чернова:

http://www.gerodot.ru/viewtopic.php?p=66758&sid=48504feb1a0702e68e085e97ed6b8435

Статья Шевченко:

http://www.allrus.info/APL.php?h=/data/pressa/15/nz080598/nz858009.txt

«Живой журнал» Сарматы:

http://sarmata.livejournal.com/147187.html

Статья Азаренкова:

http://www.reitar-military.ru/mag.php?clause=505

Статья Макина:

http://www.a-pesni.golosa.info/ww2/oficial/a-svvojna.htm

Статья Бадаша:

http://www.chayka.org/oarticle.php?id=668

Стихотворение Исаковского:

http://www.litera.ru/stixiya/authors/isakovskij/zelenymi-prostorami-legla.html

Текст кантаты Луговского:

http://www.sovmusic.ru/text.php?fname=vstavayt

Плакат «Дадим для строящегося социализма в 1931 г. 8 млн. тонн чугуна»:
http://www.sovmusic.ru/p_view.php?id=36
 

[1] Кстати, такой же творческой переработкой, переосмыслением является и кумачёвская «Песня о Цусиме», где присутствуют заимствования из стихотворения «Цусима» Владимира Тан-Богораза. Заимствования, конечно, на грани фола, но они касаются лишь нескольких строчек. Фабульное сходство – дело другое. Тут Кумач подхватил давнюю литературную эстафету. Та же «Цусима» Тан-Богораза откровенно перекликается с лермонтовским «Воздушным кораблём», а тот в свою очередь написан по мотивам баллад Йозефа Кристиана Цедлица «Корабль призраков» и «Ночной смотр». Идея, форма и пафос «Песни о Цусиме» Кумача делают её оригинальным произведением, куда менее элегичным, чем тан-богоразовское, лермонтовское и цедлицское.

[2] Сходство замечено Леонидом Дубшаном.

[3] «Стихи не на тему» вообще бьют рекорды по количеству повторяющихся эпитетов. Кроме упомянутых, можно привести в качестве примера «сердце – милый и растерянный проситель» и «много милых сердцу городов», «крепкий ритм осмысленной работы» и «пожатья крепких рук»; комсомолка «весёлая», а сон дочери автора – тоже «весёлый»…

[4] Упоминание Союза заставляет «партию Боде» признать, что именно эта строчка действительно и несомненно принадлежит Лебедеву-Кумачу. По их версии, изначально в куплете значилось «за русский край родной». Левашев утверждает, будто Кумач заменил «русский край» «Союзом» из идеологических соображений, и называет эту кумачёвскую «вставку» ляпсусом. Почему это ляпсус – у Левашева не объясняется, и я ломал над этим голову, пока не ознакомился со статьёй Чернова. Оказывается, словосочетание «Союз большой» некорректно, поскольку подразумевает, что, помимо большого, существует ещё и «Союз малый»!

Господа, но позвольте! В таком случае расхваливаемая вами строчка про «русский край родной» тоже некорректна, ибо означает, что где-то существует и «русский край неродной»!

Следуя такой логике, можно дойти до абсурда. Например, увидеть где-нибудь в городе Дворец бракосочетаний и подумать: а что, разве есть ещё и Дворец разводов?

Profile

Professor
lingvik
lingvik

Latest Month

November 2017
S M T W T F S
   1234
567891011
12131415161718
19202122232425
2627282930  

Tags

Powered by LiveJournal.com
Designed by Lilia Ahner